Неточные совпадения
И опять по обеим сторонам столбового пути пошли вновь писать версты, станционные смотрители, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого
двора с овсом
в руке, пешеход
в протертых лаптях, плетущийся за восемьсот верст, городишки, выстроенные живьем, с деревянными лавчонками, мучными бочками, лаптями, калачами и прочей мелюзгой, рябые шлагбаумы, чинимые мосты, поля неоглядные и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, [Рыдван —
в старину: большая дорожная карета.] солдат верхом на лошади, везущий зеленый ящик с свинцовым горохом и подписью: такой-то артиллерийской батареи, зеленые, желтые и свежеразрытые черные полосы, мелькающие по степям, затянутая вдали песня, сосновые верхушки
в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без
конца…
После полудня она начала томиться жаждой. Мы отворили окна — но на
дворе было жарче, чем
в комнате; поставили льду около кровати — ничего не помогало. Я знал, что эта невыносимая жажда — признак приближения
конца, и сказал это Печорину. «Воды, воды!..» — говорила она хриплым голосом, приподнявшись с постели.
В конце сентября был свезен лес для постройки
двора на отданной артели земле, и было продано масло от коров и разделен барыш.
Конюшня находилась на самом
конце двора; одной стеной она выходила
в поле.
Наконец он велел запрячь себе беговые дрожки, оделся потеплее (это было уже
в конце сентября) и, сам правя, выехал со
двора.
— Я пьян? Батюшка Владимир Андреевич, бог свидетель, ни единой капли во рту не было… да и пойдет ли вино на ум, слыхано ли дело, подьячие задумали нами владеть, подьячие гонят наших господ с барского
двора… Эк они храпят, окаянные; всех бы разом, так и
концы в воду.
Если сам он идет по
двору или по саду, то пройти бы ему до
конца, не взглянув вверх; а он начнет маневрировать, посмотрит
в противоположную от ее окон сторону, оборотится к ним будто невзначай и встретит ее взгляд, иногда с затаенной насмешкой над его маневром. Или спросит о ней Марину, где она, что делает, а если потеряет ее из вида, то бегает, отыскивая точно потерянную булавку, и, увидевши ее, начинает разыгрывать небрежного.
Марфеньку всегда слышно и видно
в доме. Она то смеется, то говорит громко. Голос у ней приятный, грудной, звонкий,
в саду слышно, как она песенку поет наверху, а через минуту слышишь уж ее говор на другом
конце двора, или раздается смех по всему саду.
На
дворе огромного владения Ляпиных сзади особняка стояло большое каменное здание, служившее когда-то складом под товары, и его
в конце семидесятых годов Ляпины перестроили
в жилой дом, открыв здесь бесплатное общежитие для студентов университета и учеников Училища живописи и ваяния.
Московский салон прекратился с ее отъездом
в 1829 году, а ёёдом во владении Белосельских-Белозерских, служивших при царском
дворе, находился до
конца семидесятых годов, когда его у князей купил подрядчик Малкиель.
С производством
в чины и с приобретением силы при
дворе меняются буквы
в имени: так, например, граф Строганов остался до
конца дней Сергеем Григорьевичем, но князь Голицын всегда назывался Сергий Михайлович.
Раз, длинным зимним вечером
в конце 1838, сидели мы, как всегда, одни, читали и не читали, говорили и молчали и молча продолжали говорить. На
дворе сильно морозило, и
в комнате было совсем не тепло. Наташа чувствовала себя нездоровой и лежала на диване, покрывшись мантильей, я сидел возле на полу; чтение не налаживалось, она была рассеянна, думала о другом, ее что-то занимало, она менялась
в лице.
Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными
в нее тремя котлами, помешивал
в них длинной черной мешалкой и, вынимая ее, смотрел, как стекают с
конца цветные капли. Жарко горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пестрого, как риза попа. Шипела
в котлах окрашенная вода, едкий пар густым облаком тянулся к двери, по
двору носился сухой поземок.
— Где же помещается Павла Ивановна? — спросил Привалов, когда они подошли к покосившейся калитке; самое полотнище калитки своим свободным
концом вросло
в землю, и поэтому вход во
двор был всегда открыт.
Проходит еще года три; Сережка уж начинает показываться на красном
дворе. Сплетясь руками с другими ровесниками мальчишками, он несется вскачь из одного
конца в другой, изображая из себя то коренную, то пристяжную, и предается этому удовольствию до тех пор, пока матушка, выведенная из терпенья, не крикнет из окна...
Но это были только праздные слова. На
дворе стоял сентябрь
в конце, и сострадательные души, не спрашиваясь барыни, натаскали
в Сатирову каморку щепы и истопили печку.
Анатомический театр представлял из себя длинное, одноэтажное темно-серое здание, с белыми обрамками вокруг окон и дверей. Было
в самой внешности его что-то низкое, придавленное, уходящее
в землю, почти жуткое. Девушки одна за другой останавливались у ворот и робко проходили через
двор в часовню, приютившуюся на другом
конце двора,
в углу, окрашенную
в такой же темно-серый цвет с белыми обводами.
Ниже, на Мясницкой, дядя указал мне на барские же хоромы на
дворе, за решеткой (где позднее были меблированные комнаты, а теперь весь он занят иностранными конторами) — гостеприимный дом братьев Нилусов, игроков, которые были «под
конец» высланы за подозрительную игру со своими гостями. К ним ездили, как
в клуб, и сотни тысяч помещичьих денег переходили из Опекунского совета прямо по соседству —
в дом Нилусов.
Повторяю, что многие подробности этого происшествия я узнал гораздо позднее. У меня не хватило сил и терпения дослушать до
конца рассказ Мищенки. Я вдруг вспомнил, что Ярмола, наверно, не успел еще расседлать лошадь, и, не сказав изумленному конторщику ни слова, поспешно вышел на
двор. Ярмола действительно еще водил Таранчика вдоль забора. Я быстро взнуздал лошадь, затянул подпруги и объездом, чтобы опять не пробираться сквозь пьяную толпу, поскакал
в лес.
Я знал, что там, за окнами, наш
двор, дорожки сада, старая беседка
в конце аллеи…
В конце Обуховского проспекта, у Триумфальных ворот, я знал, есть постоялые
дворы, где можно достать даже особую комнатку за тридцать копеек; на одну ночь я решился пожертвовать, только чтоб не ночевать у Версилова.
Обстановка первого акта. Но комнаты Пепла — нет, переборки сломаны. И на месте, где сидел Клещ, нет наковальни.
В углу, где была комната Пепла, лежит Татарин, возится и стонет изредка. За столом сидит Клещ; он чинит гармонию, порою пробуя лады. На другом
конце стола — Сатин, Барон и Настя. Пред ними бутылка водки, три бутылки пива, большой ломоть черного хлеба. На печи возится и кашляет Актер. Ночь. Сцена освещена лам — пой, стоящей посреди стола. На
дворе — ветер.
Как ни усердствовали крестьяне, как ни старались сельские начальники, но к
концу осени окрестности будущего chateau представляли собою скорее картину недавнего геологического переворота, нежели что-нибудь с чем-нибудь сообразное; даже ямы, свидетельствовавшие о пребывании
в этом месте крестьянских
дворов и гумен, не были заровнены.
Прошло несколько месяцев. На
дворе стоял
конец июля. На даче одного из московских сановных тузов был назначен бал, куда была приглашена Хвостова с дочерью, а
в качестве кавалера их должен был сопровождать Василий Васильевич.
Господский дом, или, как называли его, дворец, был небольшой, деревянный. На нем с восточной стороны была надпись: «Мал, да покоен». Он стоял
в конце глубокого
двора, а с остальных трех сторон его окружал роскошный и тенистый сад.
Всех
дворов в трех
концах насчитывали до тысячи, следовательно, население достигало тысяч до пяти, причем между
концами оно делилось неравномерно: Кержацкий
конец занимал половину, а другая половина делилась почти поровну между двумя остальными
концами.
Вот и Кержацкий
конец. Много изб стояло еще заколоченными. Груздев прошел мимо
двора брательников Гущиных, миновал избу Никитича и не без волнения подошел к избушке мастерицы Таисьи. Он постучал
в оконце и помолитвовался: «Господи Исусе Христе, помилуй нас!» — «Аминь!» — ответил женский голос из избушки. Груздев больше всего боялся, что не застанет мастерицы дома, и теперь облегченно вздохнул. Выглянув
в окошко, Таисья узнала гостя и бросилась навстречу.
Таких крытых
дворов в Туляцком
конце было уже штук пять, а у хохлов ни одного.
Всех переселенцев насчитывали за сто
дворов, а из них девяносто
в Туляцком
конце.
Собственно горбатовский
двор со всем горбатовским добром уцелел, за исключением разной куренной снасти, проданной
в Кержацкий
конец.
Третья зима его жизни приходила к
концу. На
дворе уже таял снег, звенели весенние потоки, и вместе с тем здоровье мальчика, который зимой все прихварывал и потому всю ее провел
в комнатах, не выходя на воздух, стало поправляться.
Они встретились на паперти; она приветствовала его с веселой и ласковой важностью. Солнце ярко освещало молодую траву на церковном
дворе, пестрые платья и платки женщин; колокола соседних церквей гудели
в вышине; воробьи чирикали по заборам. Лаврецкий стоял с непокрытой головой и улыбался; легкий ветерок вздымал его волосы и
концы лент Лизиной шляпы. Он посадил Лизу и бывшую с ней Леночку
в карету, роздал все свои деньги нищим и тихонько побрел домой.
В таких приятных ощущениях прошла зима, к
концу которой Варвара Павловна была даже представлена ко
двору.
Помещалось это отделение
в самом
конце тюремного
двора и представляло из себя отдельный одноэтажный корпус,
в котором было до двадцати одиночных камер.
И если на
дворе дрались петухи или голуби, она, бросив работу, наблюдала за дракою до
конца ее, глядя
в окно, глухая, немая. По вечерам она говорила мне и Саше...
Налево овраг выходит к арестантским ротам,
в него сваливают мусор со
дворов, и на дне его стоит лужа густой, темно-зеленой грязи; направо,
в конце оврага, киснет илистый Звездин пруд, а центр оврага — как раз против дома; половина засыпана сором, заросла крапивой, лопухами, конским щавелем,
в другой половине священник Доримедонт Покровский развел сад;
в саду — беседка из тонких дранок, окрашенных зеленою краской.
Не успели они таким образом обойти деревню из
двора во
двор, как уж на том
конце, с которого они начали, закурилася не
в урочный час лохматая, низкая кровля, а через час все большое село, как кит на море, дохнуло: сизый дым взмыл кверху как покаянный вздох о греховном ропоте, которым
в горе своем согрешил народ, и, разостлавшись облаком, пошел по поднебесью; из щелей и из окон пополз на простор густой потный пар, и из темных дверей то одной, то другой избы стали выскакивать докрасна взогретые мужики.
Майор отвечал ей тем же, и хотя они друг с другом ни о чем не условливались и
в любви друг другу не объяснялись, но когда майор стал, к
концу кампании, на ноги, они с Катериной Астафьевной очутились вместе, сначала под обозною фурой, потом
в татарской мазанке, потом на постоялом
дворе, а там уже так и закочевали вдвоем по городам и городишкам, куда гоняла майора служба, до тех пор, пока он, наконец, вылетел из этой службы по поводу той же Катерины Астафьевны.
Однажды, это было уже
в конце июня, доктор Хоботов пришел по какому-то делу к Андрею Ефимычу; не застав его дома, он отправился искать его по
двору; тут ему сказали, что старый доктор пошел к душевнобольным. Войдя во флигель и остановившись
в сенях, Хоботов услышал такой разговор...
В один из весенних вечеров,
в конце марта, когда уже на земле не было снега и
в больничном саду пели скворцы, доктор вышел проводить до ворот своего приятеля почтмейстера. Как раз
в это время во
двор входил жид Мойсейка, возвращавшийся с добычи. Он был без шапки и
в мелких калошах на босую ногу и
в руках держал небольшой мешочек с милостыней.
Некоторые прямо из кухни, не умываясь, шли
в кубочную, на другой
конец двора. Я пошел за Иваном. На
дворе было темно, метель слепила глаза и жгла еще не проснувшееся горячее тело.
Мы кончили работу
в 10 утра, и из кубочной Иваныч повел меня на другой
конец двора, где здоровенный мужик раскалывал колуном пополам толстенные чурбаки дров.
По начатым розыскам со стороны прибывшего полицейского чина было обнаружено, что княжна с вечера довольно рано отпустила прислугу, имевшую помещение
в людской — здании, стоявшем
в глубине
двора загородного дома княжны Полторацкой на берегу Фонтанки, где покойная жила зиму и лето, и даже свою горничную отправила
в ее комнату, находившуюся
в другом
конце дома и соединенную с будуаром и спальней княжны проволокой звонка.
Лесток и Трубецкой старались замешать
в это дело кроме Бестужева и бывшего австрийского посла при нашем
дворе маркиза Ботта д’Адорна, который был
в хороших отношениях с Лопухиной, и выставить их как главных зачинщиков.
Концом процесса было осуждение Лопухиных: Степана, Наталью и Ивана бить кнутом, вырезать язык, сослать
в Сибирь и все имущество конфисковать.
В конце 1746 года императрица Елизавета Петровна сосватала за графа Кирилла Григорьевича Разумовского, несколько, как говорили тогда при
дворе, против его желания, свою внучатую сестру и фрейлину Екатерину Ивановну Нарышкину.
За этими воспоминаниями начинался ряд других.
В них выдающуюся роль играл постоялый
двор, уже совсем вонючий, с промерзающими зимой стенами, с колеблющимися полами, с дощатою перегородкой, из щелей которой выглядывали глянцевитые животы клопов. Пьяные и драчливые ночи; проезжие помещики, торопливо вынимающие из тощих бумажников зелененькую; хваты-купцы, подбадривающие «актерок» чуть не с нагайкой
в руках. А наутро головная боль, тошнота и тоска, тоска без
конца.
В заключение — Головлево…
Низко наклонив голову и глядя
в землю, он ходил со
двора на
двор и, постукивая палкой с железным
концом, утирал слёзы рукавом своих лохмотьев или
концом грязного мешка и, не умолкая, певуче, однотонно рассказывал своему помощнику...
Но вот раздался стук экипажа, небольшой тарантас въехал на
двор, и через несколько мгновений лакей вошел
в гостиную и подал Дарье Михайловне письмо на серебряном блюдечке. Она пробежала его до
конца и, обратясь к лакею, спросила...
В конце зимы другие двадцать человек отправились туда же и с наступившею весною посеяли двадцать десятин ярового хлеба, загородили плетнями
дворы и хлевы, сбили глиняные печи и опять воротились
в Симбирскую губернию; но это не были крестьяне, назначаемые к переводу; те оставались дома и готовились к переходу на новые места: продавали лишний скот, хлеб,
дворы, избы, всякую лишнюю рухлядь.
Одновременно с делом Левенвольдта шло дело о заговоре бывшего австрийского посла при русском
дворе маркиза Ботта д’Адорна и Лопухиных против императрицы Елизаветы Петровны
в пользу младенца Иоанна.
Концом процесса было присуждение Лопухиных: Степана, Наталью и Ивана бить кнутом, вырезать языки, сослать
в Сибирь и все имущество конфисковать.